— Дяденька, ну отведи меня к маме, ну пожалуйста, — семилетний мальчик по имени Миша вновь ходит по коридору, вновь пристает к раненым солдатам, вглядываясь большими голубыми глазами в каждого и невинно хлопая ресницами.

Мишу безумно жаль. Солдаты подкармливают его и отводят глаза. Никто не знает, где мама мальчика и как вообще мальчик оказался в госпитале. Он каждый день ходит по коридору, по палатам. Если нужно, неходячим подаст водички, безногим подставит свое худенькое плечико, чтобы помочь дойти до туалета. И в то же время он постоянно просит:

— Ну, отведите меня к маме. Я сам не дойду, я не знаю куда.

Сейчас Миша стоит возле кушетки Степана. Степан вздыхает тяжело.

— Миш, я не знаю, где твоя мама. Давай, фашистов побьем, и ты сам ее разыщешь.

Степан, как и остальные раненые в госпитале, подозревает, что мамы Миши давно нет в живых, а мальчику об этом не сказали. Только непонятно, почему он до сих пор в госпитале и в детдом его не отправят.

В конце коридора раздается звучный бас, и Миша мигом ныряет под кушетку. Он всегда старается прятаться от доктора Петра Ивановича. Петр Иванович строг, голос у него грозный, совсем виду не соответствует.
Замученного доктора пошатывает, всю ночь он оперировал, и его глаза краснючие от недосыпания. Но он не отдыхает, совершает обход. Мишу, нырнувшего под кушетку, доктор, конечно же, заметил. Строго нахмурился, глядя на семенившую рядом медсестру по имени Соня.

— Мальчик еще тут? Это что за безобразие?

— Ну, Петр Иванович, куда мы его денем? Мама до сих пор за ним не пришла.

—Значит, оформляйте в детдом. Здоровому ребенку тут не место.

— В детдом? — Соня отвела глаза. — А вдруг мама его потом не найдет?

Петр Иванович все понимает, ему тоже мальчика жалко. Он же не чурбан бесчувственный! Но раненых в госпитале с каждым днем все больше, а места не хватает. Да еще и постоянная угроза срочной эвакуации. Если фашисты прорвут оборону, на то, чтобы вывезти раненых, будет от силы два часа. И тут уж точно будет не до ребёнка.

— Показывайте, — доктор чуть склонился, осмотрел ногу Бори. — Этого на выписку.

— Как на выписку? — ахнула Соня. — Не зажило же ещё.

Молодой медсестре Борис очень нравился. Он был нелюдим, на ее взгляды не отвечал, но сердцу не прикажешь. Соня часто ходила по коридору, иногда спрашивала Бориса про самочувствие, чем вызывала язвительные усмешки лежавшего на кушетке Степана. Медсестричка очень не хотела, чтобы Бориса выписали.

— Так, на выписку! Воспаление мы остановили, остальное заживет. Дай ему с собой на три дня таблеток.

Соня отвела глаза. Лекарств уже не хватает, но Борису она, конечно же, найдет.

Обход закончился, и медсестра вернулась к Боре.

— Идемте, Борис, в сестринскую. Я дам вам таблетки. И, может, чаю? У меня печенье есть.

Соня засмущалась, видя, что солдат собирается отказаться от чая. Но тут вмешался Степан:

— А можно и мне чаю? Сто лет печенья не ел.

— Хорошо, идёмте, — недовольно буркнула медсестра. — Миша, ты тоже пошли, — махнула она рукой сидевшему на кушетке и болтающему ногами мальчику.

В сестринской пусто, весь персонал занят работой. И у Сони не было свободного времени. Но уж очень ей не хотелось расставаться с Борисом Никитиным. Хотелось побыть наедине, но тут этот наглый пациент навязался. Тогда уж и мальчика можно чаем напоить.

Пока Миша жадно заглатывал печенье, разговор не клеился. Как только мальчик выскользнул из сестринской, Борис кивнул на дверь.

— Всё хочу спросить, где его мама на самом деле? Она погибла?

— Да нет, что вы! — вскрикнула Соня и тут же осеклась. — На самом деле мы не знаем. У мамы Миши ещё двое деток. Миша попал в больницу со скарлатиной ещё до того, как здесь организовали госпиталь. Потом немцы начали наступать и все так смешалось. Миша выздоровел, а мама за ним не вернулась. Если будет эвакуация, я даже не знаю, что с ним делать. А ведь тут совсем недалеко, он из Нойкино.

— Из Нойкино? — заинтересовался Степан, прихлебывая чай. — Моя часть там стояла. Скорее всего, Нойкино уже под фашистами, поэтому и не может мать за Мишей приехать.

— А если нет? — зыркнул Боря. — Ты ведь в этом не уверен? Что, неужели нельзя выделить машину и отвезти мальчика домой?

— Да где ж ее сейчас возьмешь, эту машину? — всплеснула руками Соня. — Я бы и сама его отвела, если бы у меня хотя бы один день свободный был. До Нойкино всего пятнадцать километров.

— Пятнадцать? — задумчиво закусил губу Борис. — При желании за день обернуться можно. А может, я его отведу? А потом уж до своих. Негоже пацану болтаться без матери.

— Я бы на твоем месте поостерегся, — заметил, Степан. — Говорю же тебе, Нойкина может быть под фрицами.

А Соня оживилась.

— Товарищ Никитин… Боря, сделайте это, пожалуйста. Весь персонал больницы вам будет крайне благодарен.

— Хорошо.

Одним глотком Боря допил чай. Осторожно поставил хрупкую чашку на стол. Отвык он за последнее время пить чай из чашек. Все больше кипяток с сахаром из железных кружек.

— Ты соберешь Мише что-нибудь? Ну там, еды какой, в дорогу? А мне скажи, где я винтовку могу свою получить? При поступлении в госпиталь у меня ее изъяли.

Миша не мог поверить своему счастью. Он прыгал вокруг солдата возле бывшей подсобки, временно переоборудованной в оружейную , где Борис получал свою винтовку. Прыгал, пытался заглянуть в глаза.

— Ты правда меня отведешь к маме? Правда — правда?

В руках у мальчика узел. Медперсонал, некоторые раненые собрали ребенку харчей в дорогу. А Соня вышла проводить.

Возле крыльца госпиталя людно. Курят крепкие папиросы и самокрутки пациенты, то и дело подъезжают крытые тентом грузовики с новыми ранеными, стоит гул. Боря не знает, как попрощаться с медсестрой. Протянул ей руку. Соня вцепилась в ладонь молодого мужчины, перекрикивая гул, сказала:

— А можно я вам… тебе буду писать?

Борис осторожно высвободил свою руку, ответил, глядя в сторону:

— Не надо, Соня. Невеста у меня есть… была… Но она тут, понимаешь, — постучал он ладонью по груди.

И сникла медсестра. Понимающе кивнула, наклонившись, чмокнула Мишу в щеку.

— Ты смотри, все время рядом с дядей Борей, не теряйся. Если что не так, возвращайся в госпиталь, найди меня. Понял, Миша?

— Не вернусь, — упрямо покачал вихрастой головой мальчик. — Я к маме!

Госпиталь, бывший раньше городской больницей, располагался почти в центре маленького города Но до окраины Борис с Мишей быстро добрались. Еще не уставшие они шагали бодро и даже не до конца затянувшиеся ранение Бори в ногу его сейчас не беспокоило. Но это только пока! Борис все-таки надеялся поймать попутку до Нойкина. Ведь стоят там где-то наши, должны туда возить снаряды и прочие необходимые вещи.
Поэтому завидев первый же грузовик, Борис вышел на дорогу, махнул рукой. За рулем, как и ожидалось, солдат. Кажется, Боря даже видел его возле госпиталя, он раненых привез.

— До Нойкино не подбросишь?

— Нойкино? — задумался, солдатик. — А, нее, я сверну. Километров шесть могу довезти, а дальше мне в другую сторону.

— Шесть так шесть, — кивнул Боря, подсаживая Мишу на подножку грузовика. — Давай, карабкайся в кабину.

Через шесть километров, когда солдату нужно было повернуть в другую сторону, он высадил своих попутчиков. По расчетам Бориса они должны были дойти до Нойкино до вечера. Но, это еще как идти!

Хотя Миша шагал бодро, вприпрыжку. Рассказывал о своей маме, о двух сестренках.

— Сестренки младше тебя, получается?

— Да, младше. Одна маленькая совсем, — кивал Миша. — Ей два годика всего.

— А папка-то ваш, наверное, воюет?

— Нету папки, — насупился мальчик. — Похоронка пришла через месяц, после того, как он ушёл воевать. Мамка тогда ревела несколько дней и про Глашу забыла. А Глаша маленькая, она кушать хотела. Мамка на себе волосы рвала, говорила, что она нас всех не потянет. И тогда я сказала, что я мужчина. Я подрасту и буду о них заботиться.

— Ты подрасти сначала, — взъерошил густые волосы цвета соломы на голове мальчика Борис.

Волосы на вид казались, как проволока, а на ощупь мягкие, что облачко.

— А у тебя дети есть?

— Нет, Миша, не успел. Жениться даже не успел. Убили мою невесту. Немцы проклятые. Ненавижу их, ненавижу! И бить буду, пока жив.

Скрипнув зубами, Боря опомнился. Чего это он такое ребёнку говорит? Миша же ещё дитё, а он с ним разговаривает, как со взрослым.

Но, казалось, мальчик его прекрасно понимает. Сузил голубые глаза и серьёзно кивнул.

— Да, я тоже, за папку своего.

Тут же мальчик радостно вскрикнул:

— Я помню, помню эту липу. Мамка здесь всегда останавливалась, липовый цвет собирала. Мы близко. Сейчас два раза завернем, все время возле леса, а там уже моя деревня. Ее видно будет.

— Вот и хорошо!

Как так случилось, что свернув на дорогу, вьющуюся возле лесного массива, Борис не услышал шум транспорта, он не понимал. Когда обернулся на треск мотоциклетов было поздно. Едущий во главе немецкой колонны мотоциклист в круглых очках его уже заметил, а тот, что сидел в люльке прицеливался из автомата.

Борис тоже рванул винтовку из-за спины. Он будет отстреливаться, хоть одного — двух, но положит.
Немецкий мотоцикл всё ближе и ближе. Тот, что в люльке, начал стрелять. Только тогда Борис вспомнил про Мишу. Мальчик попадает под обстрел, его надо спасать, а Боря, как всегда, думает только о себе! Правильно ему когда-то ротный сказал.

Боря успел сделать несколько выстрелов. Кажется, попал в того, что за рулем. Но убедиться в этом не успел, схватил Мишу за руку и закричал:

— Бежим в лес! Быстрее! Бежим.

Мужчина бежал, слыша, как пули вонзаются в стволы деревьев. Мишу старался держать впереди себя. Тащил за руку и одновременно толкал в спину, прикрывая собой. Борис даже не почувствовал, как пуля возилась ему в бок. Слишком озабоченный спасением ребенка, он не почувствовал боли. Но, когда внезапно перед ними возник заросший кустами овраг, Борис скатился в него и понял, что встать уже не может. Гимнастёрка на боку пропитывалась кровью. Миша, стоя в овражке, с испугом смотрел на солдата.

— Тебя что, подстрелили? Вставай! Вставай, дядька Боря! Они идут за нами, слышишь? Они нас найдут.

— Беги, Миша, беги! Тут недалеко до твоей деревни, ты сам дорогу найдёшь. А сейчас прячься.

— Ну, нет, я один не побегу, — сглатывал мальчик подступившие слезы, — они тебя убьют. Вон, смотри, какая дыра! Ползи в нее, давай, ползи!

На склоне оврага рос огромный дуб. Когда-то этот склон был более пологим, по всей видимости, но потом осел, и огромный корень дуба наполовину обнажился, образовывая под собой углубление. Туда и тащил Миша раненого солдата, схватив за гимнастерку на плечах. И откуда силы взялись у этого маленького мальчика? Он даже сдвинул Бориса с места, пока Боря сам не пополз. Они забились под корень, уже слыша немецкую речь совсем близко. Фашисты шли по краю оврага.