Колонна военнопленных шла угрюмой шеренгой до самого вечера. Конвоирующие немцы менялись. Садились в автомобили, а из них выпрыгивала смена. Но пленные шли без остановки. Их не кормили, не разрешали останавливаться по нужде. Многие не выдерживали, справляли естественные потребности прямо в толпе. Остальные стыдливо отводили глаза, старались не смотреть, всё понимая. И лишь фашисты гоготали своим утробным смехом и обзывали русских людей скотом.

К вечеру, с заплетающимися от усталости ногами, Борис и сам почувствовал себя скотом, что ведут на убой. А Миша шёл, шёл, цепляясь то за гимнастёрку, то за штаны Бори, чтобы не затеряться в толпе, не отстать. Степан тоже старался держаться рядом.

Степану чуть тяжелее, он шёл гораздо дольше, чем Борис с мальчиком. А некоторые, судя по отрывистым фразам, шли третьи сутки. Люди не выдерживали, падали на землю. Фашисты подбегали, гавкали что-то на немецком и били. Кто-то поднимался, превозмогая себя, кто-то так и оставался лежать на земле. И тогда раздавался выстрел…

Места, где проходила колонна военнопленных, можно было отследить не только по вытоптанным полям, а ещё и по одиночным телам, уставших, больных, тех, что не выдержали, не смогли подняться. Они так и остались лежать на земле.

День был пасмурным, само солнце будто щадило уставших пленников и не жгло их, не жарило, прячась за облаками. Ближе к вечеру показалось на небе, и тут же начало клониться к закату.

В это время возле Бориса шагал крупный мужчина, лет за пятьдесят. Он шумно дышал, как паровоз, а иногда открывал рот и втягивал воздух, будто не мог надышаться. Землистого цвета лицо его было болезненным, а ноги заплетались. Несколько раз мужчину занесло, он начинал заваливаться на Борю, на других пленных. Было видно, что идет из последних сил, вот-вот упадет.

— Ты это, держись давай, — сказал мужику Степан. — Недолго осталось, фашисты ночью разрешат передохнуть. Держись!

Мужчина ничего не ответил, даже не посмотрел. Вряд он вообще услышал. Сделал еще несколько шагов и рухнул. Конвойный немец сразу оказался тут, как тут. Крикнул предупреждающе, пнул упавшего ногой. Мужчина почти не отреагировал. Дернул головой слабо, но не поднялся. Когда фашист щелкнул затвором автомата, в сторону упавшего шагнул Борис.

— Не надо, слышь, не надо. Он пойдет, сейчас мы его поднимем.

Одновременно со словами Боря прозвучал выстрел. Упавший мужчина замер уже навечно, а фашист, прищурив глаза, навел оружие на Бориса, сжавшего кулаки. Лицо Бори пылало ненавистью, и фашист приподнял уголки губ, уже предвкушая, как сейчас убьёт этого непокорного, крепкого русского.
Но тут по колонне военнопленных пошла волна. Откуда-то спереди поступил приказ, и пленные начали садиться на землю. Был объявлен привал.

Степан не сел, он рухнул на траву и потянул за собой Бориса. Дёрнул за руку, заставив допуститься.

— Хватит уже, не нарывайся, садись.

Немец, недовольно озираясь, отошёл.

— Жалко мужика, — кивнул на убитого Степан. — Несколько секунд ещё бы продержался и был бы жив.

— А надолго ли? — горько спросил Боря. — Он явно был болен. Сколько он смог бы еще идти? Миша, а ты чего?

Борис только сейчас обратил внимание, что мальчик сел чуть в сторонке и смотрит исподлобья, сердито.

— А ничего! — огрызнулся ребенок. — Ты только о себе и думаешь, вот чего!

— Когда я о себе думал? — растерялся Борис. — Мишань, ты о чем вообще?

Мальчик не ответил. Он обиженно смотрел куда-то в сторону, откуда ехали несколько немецких грузовиков. Останавливались по одному вдоль колонны.

— Похоже, кормить нас будут все-таки, — посмотрел на грузовики Степан.

Борис не отреагировал. Чувство голода стало его постоянным спутником, и, пожалуй, хотелось больше пить, чем есть. Желудок давно примолк, привыкнув к пустоте. Но сейчас Бориса интересовало другое — что с Мишей?

— Миш, ты ответишь мне или нет? Что я не так сделал?

Мальчик угрюмо молчал. За него ответил Степан.

— Я тебе скажу. Ты вроде парень нормальный, но иногда бываешь такой дундук. Чего на фрица попер? Пристрелил бы он тебя, и все, ты герой! А Миша боится остаться один.

— В смысле один? Вон сколь народу, — посмотрел вокруг, на уставших, измученных людей, Борис. — Я-то ведь тебе никто.

От последних его слов мальчик сморщился, будто сдерживая слезы. И понял, Боря, что что-то не то он говорит. Лишнее ляпнул. Как он может быть для Миши «никем», когда больше никого у ребенка нет? За дни проведенные в амбаре, в полной темноте, они стали друг для друга кем-то! Борису же не все равно на Мишу? Вот и мальчик переживает за него, не хочет остаться один.

— Прости, слышишь? Не то я что-то говорю. Не буду я больше Мишань… И это, ты дядей меня больше не называй, по имени обращайся. Ладно?

— Ладно, — сглотнул мальчик комок обиды.

Их разговор был прерван несколькими автоматными очередями. Из подъехавших грузовиков начали раздавать еду и тут у пленных, едва было не падавших в обморок от голода, открылось второе дыхание. Расталкивая друг друга, они понеслись к грузовикам. Колонна распалась, возле машин началась свалка. Чтобы навести порядок, немцы стреляли в воздух. Тех, кто не внял предупреждению, застрелили.
Пленные присмирели, начали выстраиваться в очередь.

— Пойдемте тоже, — поднялся на ноги Степан. — А то в прошлый раз на всех еды не хватило. Идем, Миша, тебе поесть надо.

В грузовиках стояли фляги с неприятного вида похлебкой. Мисок было немного, и каждый пленный, получив свою порцию, должен был быстренько ее съесть и вернуть посуду. Следующему наливали в грязную, давали ту же ложку. Но людям было не до гигиены и не до брезгливости.
А еще каждому пленному выдавали по половине железной кружки воды. Вода пахла тиной, но и тут никто не жаловался. Выпивали смакуя каждую капельку.

Пока подошла очередь Бориса с Мишей полностью потемнело. Наступала ночь. Фашисты установили на кабины грузовиков мощные фонари, направили их на колонну.
Боря получил свою миску с похлёбкой, принюхался к ней.

— Рыбная, что ли?

— Рыбная, рыбная, — давился едой Степан. — У меня вон голова плавает.

Миша тоже принюхивался.

— Пахнет как-то странно.

— Портится, похоже, начала. Тухлая она! — возмутился Борис.

— Да жрите вы ее, не нюхайте, — сказал Степан. — Завтра целый день шагать. Без еды ноги протянем.

Мальчик, стараясь не дышать, начал есть. Боря тоже съел похлебку, чувствуя неприятную тяжесть в животе. От воды с запахом тины стало только хуже.

Немцы поторапливали и уже видели, что вновь похлебки на всех не хватит. Начинали уменьшать порции. А в очереди за едой стояли женщины. Одна беременная, с огромным животом, другая с девочкой. Именно им, самым слабым, могло не хватить еды. Поняв это, несколько мужчин вышли из очереди, протолкнули вперед беременную и женщину с дочкой.
Немецкие солдаты, следившие за порядком возле грузовика, смотрели на это поражённо. Не могли скрыть своего удивления, не успели.

— Смотри, смотри на их рожи, — шепнул Борис Степану. — Не понимают они, что происходит! И этих людей они собрались победить.

— Точно говоришь, точно! Только не туда ты смотришь, — шепнул Степа. — Вон, гляди!

В свете немецкого фонаря Степан повёл глазами и увидел Борис фигуру распластавшуюся на земле. Фонарь светил на колонну, а за кабиной грузовика образовалось темное слепое пятно. Этим и воспользовался один из пленных. Быстро съел похлёбку, сдал миску и незаметно просочился в темноту. Тут же упал и пополз, прекрасно понимая, что многие из пленных видели этот маневр и надеясь, что его не сдадут.
Конечно же, никто не собирался его сдавать. Миша смотрел «во все глаза» на уползающего, прикусил от волнения губу. Борис тоже переживал, очень надеялся, что удастся.

«Быстрее, быстрее ползи», — твердил про себя.

Убегавший пленный будто услышал, яростнее зашевелил локтями, коленками. И тут Борис перевел взгляд на немецких солдат и вздрогнул. Не одни они наблюдают за убегавшим. Фашисты смотрели с усмешкой, переглядывались между собой. Играют, дают человеку надежду! Они не торопились стрелять, они поступили хуже.

Колонну охраняло несколько немцев с овчарками. Собаки днём вели себя смирно, шли на поводках, и люди как-то не особо обращали на них внимание. Оказалось зря! Фашисты не стали стрелять в спину уползавшего человека, они спустили с поводков собак. Три овчарки, получив команду, метнулись стрелой. И замерли те, кто увидел….
Даже получившие свою порцию похлёбки перестали стучать ложками о железные миски, застыли от страшного предчувствия.

Когда собаки нагнали убегавшего, раздался такой ужасающий вопль, что его слышно было даже вначале колонны. Овчарки не лаяли, они только рычали, разрывая человека. Мужчина кричал долго. Кто-то заткнул уши, беременная женщина начала рыдать. И все до единого хотели только одного — чтобы побыстрее отмучился бедолага.

Борис не затыкал уши и не смотрел в ту сторону, где собаки рвали человека на части. Он смотрел на лица фашистов. Кто они такие? Они же люди? Или нет? Почему их лица столь беспристрастны, либо смотрят с откровенной усмешкой. Как такое возможно? Только один немецкий солдат, самый молоденький, отвернулся, кривится от криков. Не совсем очерствел, есть в нем что-то человеческое. Есть! Надолго ли?

Тухлая рыбная похлёбка закончилась. Тем, кому не хватило, стали выдавать только воду. Попытавшемуся возмутиться старому мужчине, ткнули стволом в грудь, и всё стало понятно. Возмущаться смысла нет. Когда закончилась вода, грузовики уехали.
Сняв с кабин фонари, немцы поставили их прямо на землю. Направили не вглубь колонны людей, а параллельно. Так, чтобы было видно если кто-то рискнет вновь побежать.Таким образом пленные оказались темноте.

— Надо поспать, Миша. Иди сюда, ложись рядом, чтобы было теплее, — сказал боря.

— Подожди ты спать! — зашипел Степан. — Посмотри на него, одежка у него больно хорошая. Рубаха такая добротная и штаны. А главное, все гражданское.

Степан указывал на мужчину застреленного перед привалом. Убитый лежал недалеко от них, а вокруг расположились люди. Никто уже не обращал внимания.

— Нормальная одежда, и что? Ты к чему ведёшь? — в темноте Борис посмотрел на бывшего пациента госпиталя, в полосатой пижаме. — А, хочешь её себе забрать, чтобы в пижаме не ходить?

— Да чёрт с ней, с пижамой, — шипел Степан, — я пациент больницы, ко мне вопросов мало. А вот ты в форме рядового. Уж не знаю, куда нас гонят, но как бы то ни было, ты солдат. Ты первый попадаешь под удар. Расстреляют ведь дурака.

— Пусть стреляют, — насупился Борис, — а я с покойника одежду снимать не буду. — Как то это мародёрством попахивает!

— Я буду я! — пискнул Миша. — Я сейчас всё с него сниму. Ты только одень, пожалуйста! Ладно, Боря?

— Слыхал? Устами младенца, как говорится! Ты у нас гордый, мы понимаем, но уже забыл, что только недавно обещал Мише. Что будешь с ним рядом! Вот и держи свое слово. Скидывай пока гимнастерку и штаны, а мы с Мишей сами все сделаем.