Дмитрий Павлович Кузнецов работал хирургом всю свою жизнь. Когда началась война и пришла повестка его двадцатипятилетнему сыну, не смог остаться в стороне. Тут же пошел военкомат.
Он не солдат, он врач, но его навыки на фронте пригодятся не меньше.

Доктор старался держаться ближе к передовой. Там, где идут бои всегда много раненых. У Дмитрия Павловича своя война. В руках не винтовка, а скальпель и шовный материал.

Момент, когда попал в плен, Дмитрий Павлович никогда не забудет. Фашисты взяли в кольцо роту при которой работал доктор и нужно было отступать. Но в это самое время в медицинскую палатку принесли нового раненого. Дмитрий только глянул на него и понял — не жилец. Но все равно стал оперировать молодого рослого мужчину с развороченным животом. Раненый сначала был в сознании. Смотрел на врача широко открытыми глазами и шептал, шептал, пока не отключился:

— У меня в кармане гимнастерки фотографии, письма. Там адрес. Доктор, напиши моим. Напиши, как погиб… что о них думал… что люблю… пусть лихом не поминают.

— Не погиб! — нахмурился, Дмитрий Павлович. — Не погиб, а ранен. Сейчас я тебя заштопаю, и будешь, как новенький.

Говорил, не веря в свои слова, но оперировать начал. И когда в палатку влетела молодая медсестричка Аня с расширенными от страха глазами и закричала, что нужно срочно уезжать, что последняя подвода осталась и что немцы наступают, Дмитрий Павлович отрицательно покачал головой.

— А вы уезжайте. Уезжай, Анюта, я останусь. Как я его брошу?

Глаза девушки заметались. Не понимала она, что делать. Уедет на последней подводе и Дмитрию Павловичу не на чем будет!

— Тогда я тоже остаюсь, — приняла решение медсестра. — Говорите, что делать, чем помочь?

Дмитрий Павлович не ответил. Вряд ли он вообще услышал девушку, ведь в этот момент у него появилась надежда. Если раненый дожил до заключительного этапа операции, то, возможно, он сможет выжить. Появился крошечный, но шанс. И Дмитрий Павлович шил, не слыша ничего, не видя никого вокруг. Очнулся он от выстрела и, с ужасом обернувшись, увидел лежавшую на брезентом полу медицинской палатки медсестру с аккуратной дырочкой посередине лба.
Немецкий офицер, застреливший преградившую вход в палатку медсестру, с «люгером» в руках шел к импровизированному операционному столу, сооруженному из носилок и деревянных ящиков. Так же бесстрастно, как только что убил медсестру, офицер выстрелил в голову прооперированному солдату.

— Зачем, зачем?!! — закричал Дмитрий Павлович, и слезы брызнули из его глаз.

Пятидесятипятилетний мужчина расплакался, как ребёнок. Больше трёх часов, стоя в неудобном положении, не сделав глотка воды, не выйдя на воздух, он спасал человека. Сам не верил, что это возможно, но спасал. А когда появилась надежда, что раненый выживет, немец одним выстрелом, за секунду отнял эту жизнь.

Офицер посмотрел на плачущего, измазанного кровью доктора и убрал «люгер» в кобуру. Дал команду вошедшим следом за ним в медицинскую палату солдатам.

Так Дмитрий Павлович Кузнецов и оказался в плену.
От медицинского халата он избавился в поезде, когда немцы везли в концлагерь. Везли его и еще сотни человек. Вагоны были переполнены.

Товарный вагон, в котором ехал Дмитрий Павлович, был набит до отказа, еле дверь закрылась, люди просто вываливались. Двое суток их везли без еды, воды и возможности сходить в туалет. Люди не могли передвигаться, они сползали на пол вагона, сидели друг на друге.

Дмитрий Павлович сидел, а в спину ему упиралась молодая женщина в легком летнем платье. Доктор не помнит ее лица, и вряд ли он вообще его разглядел. Люди в вагоне не смотрели друг на друга, не знакомились. Внезапно молодая женщина расплакалась, ее острые лопатки, прижимавшиеся к спине, Дмитрия Павловича задергались. Доктор не смог не поинтересоваться:

— Что-то случилось? Вам плохо?

— Да, плохо, — всхлипывала женщина. — Я не смогла, не выдержала. Что они с нами делают? Мы же люди!

И понял доктор, о чем она говорит. Не она первая не сдержалась. По вагону давно плыл запах, указывающий на то, что люди не выдерживают и ходят под себя. Это унизительно, стыдно. Женщина позади доктора рыдала от стыда.
В тот момент Дмитрий Павлович стащил с себя медицинский халат. Сделать это было сложно, не имея возможности встать, когда к тебе прижимаются сразу несколько тел. Он справился, снял, порвав халат в нескольких местах и передал женщине. Ей сейчас нужнее.

Халат послужил тряпкой, а Дмитрий Павлович стал обычным гражданским человеком. И в лагере, когда производили беглый досмотр, он не сказал, что военный врач, назвался плотником.

В деревянных колодках на ногах, полосатой робе и с вытатуированным на руке номером Дмитрий Павлович жил в бараке, как и все пленные. Каждое утро их гоняли на работы, в каменоломню. Чувствительные руки хирурга начали грубеть, покрылись ссадинами, мозолями.

Всё изменил один случай.

К начальнику лагеря, оберштурмбаннфюреру СС Кауфману часто приходила жена с двенадцатилетним сыном. Изысканно одетая немка с породистым лицом шла через лагерь, брезгливо глядя под ноги и выбирая, куда наступить. А рядом с ней, в коротких шортах на лямках скакал любопытный толстый мальчик. Непонятно было, зачем жена коменданта приходит в лагерь, и тем более, зачем водит с собой ребенка, в то время, как возле бараков часто штабелями лежали трупы, как к столбам, вкопанным в площадь, были привязаны наказанные заключенные. Их били, прижигали раскалёнными прутами.
Зачем всё это видеть ребёнку, Дмитрий Павлович не понимал. Впрочем, он и не хотел задумываться о поступках немцев.
Заключённые в бараке шептались, что жена коменданта страшно ревнует его к какой-то надзирательнице и каждый день приходит для контроля. Но Дмитрия Павловича это не волновало.

Вечером, после тяжелейшего труда на каменоломне, доктор стоял в очереди за брюквенной похлебкой и мог думать только о том, чтобы похлебка на этот раз была не с червями, как накануне. Ноги гудели, руки тяжелыми бревнами повисли вдоль тела, а сгорбленная спина не могла разогнуться.
Дмитрий Павлович никак не мог привыкнуть к тяжёлому физическому труду. Тяжелейшему! Всю жизнь проработавшей в больнице, он мог много часов оставаться на ногах, проводя операции, но всё-таки это не то же самое, что махать киркой и ворочать валуны.

Доктор не видел, как возвращалась фрау Кауфман, как шла она к воротам вместе со своим толстым пацаном. Он услышал крики и вяло повернул голову. Подумал только — «доигрался таки, мерзкий мальчишка!»

Сын начальника лагеря был не самым приятным ребенком. У мальчика уже сейчас проглядывались садистские наклонности. С жадным любопытством он останавливался возле столбов с привязанными к ним заключенными. Разглядывал следы от ударов, любил потыкать палками в ожоги. Жена коменданта смотрела на шалости своего отпрыска сквозь пальцы. Ее, по всей видимости, волновало совсем другое — муж и его шашни с надзирательницей.

В этот раз пацан заинтересовался одним из больших железных крюком, что висели возле каждого барака. Крюки были для заключенных символом смерти, ужасным атрибутом. Каждое утро ими вытаскивали не переживших ночь заключенных. Люди, как правило, умирали на нарах и стащить их оттуда было делом непростым. Надзиратели придумали крюки. Умерших заключенных цепляли на них тащили до выхода из барака.
Сначала крюки убирались, но со временем их стали вешать на стены рядом с дверьми блоков.

Куда смотрела немецкая мамаша, когда её толстый отпрыск полез к этому крюку, непонятно. Крюк был здоровый, размером с мальчишку, но он захотел снять его со стены. Потянулся и насадил на него свою толстую ляжку. Дёрнулся, заорал. Потом закричала немка.

Дмитрий Павлович равнодушно смотрел, как из ноги пацана пульсацией бьет ярко алая струя и понимал, что повреждена артерия. Счёт пошёл на минуты.

Смотрел равнодушно, а ноги зачем-то вышли из очереди, сами пошли к мальчишке. Это проклятое чувство, что живёт в каждом враче! И не знаешь уже, как его назвать! Дмитрий Павлович видел ребёнка, которому нужна помощь, и, понимая, что из этого пацана вырастет отменный садист, что он переплюнет ещё своего папашу, не смог спокойно смотреть, как он истекает кровью.

Немка визжала, как свинья, пацан орал, выпучив круглые глаза. А Дмитрий Павлович спокойно объяснил понимающему русский надзирателю, что если мальчику сейчас не оказать помощь, может стать поздно. Надзиратель перевел этой немке, а она, перестав вопить, злобно вылупилась на заключённого.

— Ты врач? — спросила по-немецки.

Немного знавший язык Дмитрий Павлович подтвердил. И тогда она заверещала. Кричала много, но смысл сводился к тому, что если сейчас же проклятый русский не окажет помощь её ребёнку, его ждёт крематорий, но перед этим ему будут делать больно, очень больно. Дмитрий Павлович не понял всех оборотов речи, всех угроз, но смысл прекрасно уловил.
С немкой разговаривать было бесполезно, поэтому он объяснил, что нужно делать русскоговорящему надзирателю. И уже через пять минут зашивал рану на ноге пацана в чистом кабинете администрации лагеря.

Когда стало понятно, что жизни мальчика уже ничего не угрожает, фрау Кауфман преисполнилась к врачу чувством благодарности. Она разглядела интеллигентное лицо доктора, расспросила, кем он был раньше. На этот раз Дмитрий Павлович не стал лукавить и рассказал, что работал в больнице хирургом. Тогда жена коменданта поинтересовалась, может ли она чем-то помочь, как-то облегчить жизнь заключённого. Дмитрий Павлович, поражаясь собственной наглости, попросил о лазарете для заключённых.

Об этом доктор думал давно, видя, как всех заболевших гоняют на работу до полного изнеможения. Когда человек уже не может подняться утром, ему прямая дорога в крематорий. А ведь можно же помочь на начальном этапе заболевания. Сколько народу можно спасти, если лечить, а не сжигать!

Думать-то об этом доктор думал, но подобная идея казалась нереальной, неосуществимой. И всё-таки он выпалил свою просьбу фрау Кауфман, а она пошла с ней к мужу. Оказалось, что не только немка благодарна за спасение ребенка. Оберштурмбаннфюрер Кауфман тоже раздобрился, понимая, что чуть было не лишился своего единственного наследника.

Так в лагере появился лазарет для заключенных. Под него отдали половину кирпичного здания, где раньше отдыхали надзиратели. Перегородили и сделали отдельный вход с торца. У Дмитрия Павловича появились простейшие медицинские инструменты и лекарства, благодаря щедротам начальника лагеря. Но самое главное, у него появилась реальная возможность помочь людям. Возможность спасти кого-то от крематория.
Чтобы делать это лучше, продуктивнее Дмитрий Павлович, тщательно скрывая свою ненависть, подружился с несколькими капо, помогал надзирателям медицинскими советами, лечил их венерические болячки. Не стал отказываться, когда его попросили осматривать вновь прибывших на предмет заразных заболеваний.
Он делал это всего второй раз, когда к столу подошел молодой крепкий парень, по виду вполне здоровый. Дмитрий Павлович уже кивнул, указывая ему проходить дальше, но молодой мужчина вдруг зашептал:

— Помогите мальчику, ему совсем худо.