Невысокий мужчина в черной фуфайке с повязкой на рукаве, указывающей, что он работает на немцев, стоял прислонившись к стене небольшого отдельного стоящего барака, предназначенного для детей. Он курил немецкую папиросу и, прищурив глаза, наблюдал, как ведут группу людей в сторону крематория. Новоприбывшие евреи, красноармейцы и подобные неугодные немецкой власти люди.

Мужчине их было не жалко, тут каждый сам за себя. Вот он верно служит немцам, поэтому его уже приравняли к надзирателю в детском блоке. Детей в лагере не так много, они слабенькие, долго не живут. Тем более, что кормят их хуже, чем взрослых. Взрослым надо работать, а от этих червяков проку мало. Тут самые маленькие. Те, кто старше двенадцати, приравниваются к взрослым, живут в основных бараках и ходят на работы. А этих можно заставить полы в администрации помыть, одежду надзирателям постирать, и не более.

Капо курил папиросу, дожидаясь сирены, оповещающей подъем, когда к нему подошел доктор из лазарета. По дружески спросил:

— Не спишь? Ты сегодня дежурный? А я за новоприбывшим мальчиком. Он, вроде как, болеет. Хочу забрать его в лазарет.

— Не было мальчика, — сквозь зубы сплюнул на землю капо. — Девчонку привели, да, а пацана сразу в крематорий.

Капо не знал, как вести себя с доктором, какое место этот человек занимает в лагерной иерархии. Вроде бы общается с надзирателями, работает в лазарете, но все равно заключенный.
Капо сказал про пацана и думает, а надо ли было говорить?

— Как, в крематорий? Уже отвели? — похолодел Дмитрий Павлович.

— Пацана привели и он упал здесь, возле барака. Явно же больной, а вдруг заразный. Что с ним церемониться?

— Так это ты его в крематорий отправил? — Дмитрий Павлович устал притворяться, устал быть любезным с людьми которых ненавидел. На секунду спала с него маска, и такая ненависть блеснула в глазах, что капо отшатнулся.

А доктор уже развернулся и побежал, побежал в сторону крематория, топая деревянными колодками. Обувь у него такая, как у всех заключенных, хоть и белый халат сверху.

Дмитрий Павлович успел. Группу еще не успели завести в высокие железные двери крематория. Люди не понимали, куда шли, но догадывались, и обреченность на их лицах виднелась за версту. В основном молчали.
Хотя был один — кудрявый, в пиджаке, который пытался что-то доказать конвойному:

— Я не еврей, не еврей. Меня Николай зовут, — вопил он.

Конвоир по-русски не понимал и только толкал кудрявого к дверям крематория.

«Ага, не еврей, как же», — успел подумать Дмитрий Павлович. «Внешность такая ярко выраженная, этого точно не спасешь».

Доктор давно понял — всех не спасти. Надо делать что-то для тех, кому возможно помочь. С мальчиком он опоздал, но попытаться надо, это ведь ребенок! Там, в вонючем бараке молодой отец переживает, надеется.

— Стойте, стойте, — доктор схватил за рукав крайнего конвоира, на ломаном немецком начал объяснять, что должен забрать мальчика, что на это есть распоряжение начальника лагеря.

Конечно же, Дмитрий Павлович врал, но сейчас неважно. Главное, не дать ребенку успеть войти в эту дверь, а с разрешением он потом разберется.

— Мальчик, какой мальчик? — вопрошал конвоир.

И тут оказалось, что кудрявый еврей понимает немецкий.

— Миша, Миша, ты где? — начал сновать он между пленными. Вытащил за руку из толпы лохматого и очень бледного мальчишку, буквально втолкнул в руки доктора.

— Вот он! Заберите его! Уведите его отсюда! Быстрее!

Кудрявый прикрыл глаза на секунду, смиряясь со своей участью, опустил скорбно голову и пошел вместе со всеми к железным дверям. Успел он перед смертью сделать хороший поступок. Пусть Миша живет, пусть хотя бы он!

Дмитрий Павлович прижал к себе мальчика, начал быстро уводить его в сторону, чувствуя, как растерянно смотрит ему в спину конвоир. Фашист не знает, как поступить. Доктор всё время ждал гневного окрика, но его не последовало.

Мальчик по имени Миша был очень слаб. Ноги его заплетались, он всё время норовил упасть на землю.

— Держись, держись, малой. Сейчас мы с тобой пойдём в лазарет, и я тебе помогу. Папка твой очень за тебя волнуется.

— Папка? — поднял светлые глаза ребенок.

Голубые глаза, это даже ночью Дмитрий Павлович разглядел. Мальчик спросил удивленно, но тут же слабо улыбнулся.

— Ааа, папка. А он где, я с ним увижусь?

— Возможно, только позже. Сейчас в лазарет.

Помещение лазарета не очень большое. С помощью фрау Кауфман доктор выбил для него настоящие кровати. Пятнадцать железных кроватей почти впритык друг другу стоят в узкой комнате. Есть еще две небольшие комнатушки, отгорожены обычными дощатыми перегородками. В одной что-то типа операционной, процедурной, а во второй живет сам Дмитрий Павлович. Как всегда, все до одной кровати заняты.
Хотя кто-то из заключенных полностью выздоровел, доктор тянул с их выпиской, разрешал оставаться в лазарете, пока не появится другой заболевший, которому кровать будет нужнее. Сейчас это был Миша, едва стоящий на ногах.

Доктор не стал беспокоить больных ночью. Привел Мишу в свою комнатушку, уложил на собственную постель. Утром предстоит ему тяжелая миссия —отправить одного из выздоровевших назад, в барак. И еще кое-что сделать, тоже не из приятных. Надо не проморгать тот момент, когда фрау Кауфман пойдет через лагерь, присматривать за своим мужем, и попросить у нее за мальчика. Без ее поддержки получится, что доктор, не имея на это никаких прав, увел пацана от дверей крематория. Тогда ему не поздоровится, за самоуправство.

В лагере зазвучала сирена. Дмитрий Павлович, уже осмотревший Мишу и понявший, что ничего серьезного у ребенка нет, лишь сильное обезвоживание и усталость, решил успокоить переживавшего отца. Прошелся по лагерю, высмотрел в шеренге заключенных крепкого молодого мужчину. Сделать это было не так сложно. Заключенный под номером 3960 выделялся в общем ряду — высокий, широкоплечий. Он еще не горбился, еще не согнулся от непреодолимой усталости, не похудел от голода.
Дмитрий Павлович улучил момент, когда надзиратель ушел в другой конец шеренги заключенных и шепнул, не глядя на номер 3960

— С мальчиком все в порядке, он у меня в лазарете.

Боковым зрением доктор увидел, как разгладилось озабоченное лицо заключенного, почувствовал его благодарность.

А лазарете доктора уже дожидался капо по имени Василий. Вася — невзрачный русский мужичонка, добровольно вызвавшийся служить немцам в лагере. Он выслуживался, любил «приложить» бывших своих соседей по бараку резиновой дубинкой по хребту. Бил всегда нарочито медленно и обязательно при надзирателях. И очень немногие знали, что его удары почти не причиняют боли. Это больше спектакль, чем избиение.

Василий сознательно пошёл на эту роль, роль презираемого узниками концлагеря капо. Они его ненавидели, а он им помогал. Помогал, чем мог, но знали об этом единицы. В лагере начало формироваться что-то вроде сопротивления. Особо стойкие устраивали саботажи, присматривались, мечтали о побеге. Этим людям нужен был свой человек у немцев, близкий к администрации. Василий добровольно вызвался им быть.
Дмитрий Павлович тоже входил в избранный круг посвящённых.

Капо Василий ждал доктора в лазарете. Нарочито громко сказал:

— Явился, лепила? Ногу мне посмотришь? Шишка какая-то вылезла.

— Посмотрю, чего не посмотреть, — показал Дмитрий Павлович на комнатушку, отведенную под операционную.

Только там, шепотом, они могли поговорить. Конечно, в лазарете люди свои, все русские, все из бараков, но кто знает, кому можно доверять, а кому нет. Люди слабы. В нечеловеческих условиях они, бывает, ломаются, предают, переходят на сторону фашистов. И доктор и Василий такое видели, и не раз. Горький опыт научил их соблюдать осторожность.

Прикрыв за собой импровизированную дверь, Василий зашептал:

— Слышь, док, там в женском бараке аузерка лютует. Совсем новенькую девку измордовала, а девчонка-то из ваших, из медработников, она в белом халате была.

Надзирательница Луиза Боте славилась в лагере своей жестокостью. Очень любила она издеваться над молодыми девушками. Любимым занятием надзирательницы было загонять под ногти иголки, предварительно отходив резиновой дубинкой до полубессознательного состояния. А еще Боте всегда заставляла заключенных женщин раздеваться догола, якобы для того, чтобы они чувствовали свое униженное положение. Но на самом деле в лагере все догадывались, что Луизе нравятся женщины, но она это тщательно скрывает. Неудовлетворённые желания выливаются в подобное изуверство. Мучить аузерка любила только молодых и красивых девушек. И это тоже наводило на определённые мысли.

— В халате, говоришь? — тяжело вздохнул Дмитрий Павлович. — А я-то что могу сделать? Мне в женские блоки доступ закрыт. Боте их даже лечить не позволяет.

— Вот и я о том же. А не слишком ли много власти у этой аузерки? Чем женщины хуже мужчин? Почему их нельзя в лазарет забирать? — шептал Василий. — Ну, жалко девчонку, молодая еще совсем. А эта не успокоится, пока насмерть не забьет. Сколько таких она уже сгубила!

— Я понял тебя, Вася, понял. Я подумаю, что можно сделать.

Теперь еще и это легло на плечи доктора. И ведь не выбросишь из головы, не пройдешь мимо чужой беды. Остается только надеяться, что девушка и правда из медработников. Иначе доктор может сильно попасть впросак.

Да, очень сильно он рисковал, когда высмотрел жену начальника лагеря, идущую со своим толстым сыночком. У пацана едва заметный шрам под короткими шортами. Этот шрам, будто напоминание о том, чем обязана фрау Кауфман доктору.

Дмитрий Павлович подошел к ней заискивающей улыбкой. Жена коменданта осмотрелась по сторонам, увидела надзирателя, понимающего по-русски. Подозвала, чтобы переводил.

— Вы сегодня очень хорошо выглядите, фрау Кауфман, — начал доктор. — Зелёная блуза вам к лицу.

Доктор дождался, пока надзиратель переведёт, пока немка заулыбается, приняв комплимент. Потом продолжил, извиняюще разведя руками.

— Ну, а я, как всегда, с просьбой. Вы уж простите. Сегодня ночью забрал к себе в лазарет мальчишку из новоприбывших. Он болеет, но ничего серьезного. Быстро подлечу и отправлю в детский блок. Пусть живет и работает на благо Великой Германии. Не могли бы вы замолвить перед мужем словечко, а то получается, что я необдуманно забрал мальчишку.

Немка продолжала улыбалась. Пустяковая просьба. Почему бы нет, она поговорит с мужем. Однако, это было не все, о чем хотел попросить доктор.

— И еще кое-что. Вы же знаете, у нас в лазарете целых пятнадцать кроватей. Я не успеваю, разрываюсь и не успеваю. Мне бы помощницу. Как раз сегодня ночью в женском бараке появилась медсестра. Можно попросить прикрепить ее к лазарету? Пусть проживает там постоянно, как и я.

Эта просьба была посерьёзнее, и фрау Кауфман перестала улыбаться. И тут же вспомнила о сыне. Непоседливый полный мальчишка вновь ускользнул от неё к баракам. За ним не уследишь. Вспомнила немка, как повредил он артерию и как она тогда испугалась.
Нет, доктор всё-таки человек нужный. Ему не нужно отказывать в понятной просьбе. Так-то ведь все понятно, что доктору захотелось молодую девушку под боком. Ладно, черт с ним, пусть получает.

Кивнула фрау Кауфман и поспешила за своим сыном, пока он вновь не травмировался.